Чистая светлая слава Карамзина принадлежит России. А.С.Пушкин
«Жизнь наша, — писал Н. М. Карамзин, — делится на две эпохи: первую проводим мы в будущем, а вторую в прошедшем, когда горячка юности пройдет». Если отнести эти слова к автору, то надобно признать, что первая их часть характеризует молодого создателя «Писем русского путешественника», вторая же — творца «Истории государства Российского».
Пострижение Карамзина в историографы (выражение П. А. Вяземского) произошло в 1804 году, на 38 году жизни, когда он был в расцвете творческих сил. Ко времени принятия ответственного решения Карамзин обладал солидным литературным опытом. Известен был как автор упомянутых «Писем», издатель-редактор лучших для своего времени периодических изданий и альманахов, а также собрания сочинений ряда писателей (Державина, Дмитриева). В его ранних работах виден устойчивый интерес к историческим сюжетам, обращения к милой его сердцу русской старине, хорошее знакомство с российскими древностями»; в свой текст он мастерски включал летописные данные, держась как можно ближе к языку подлинника, сохраняя тональность, выразительность последнего. Словом, хорошую школу он прошел, прежде чем ощутил себя готовым бросить вызов судьбе.
К замыслу создания крупного исторического полотна Карамзин был подведен всем развитием своего творчества, ходом размышлений о судьбах Отечества. Развитие русской нации, ее культуры ставило перед общественной мыслью такие проблемы, как национальное самосознание, человеческая личность в национальном коллективе и в мире, нация, народ в человечестве, место и роль России в Европе, в современном мире и в истории. Борьба с Наполеоном еще более обострила эти проблемы. Они в произведениях Карамзина ставятся во главу угла и в конечном счете предопределят выбор им исторического прошлого Отечества как объекта изучения.
По свидетельству поэта И. И. Дмитриева, Карамзин «давно занимался прохождением всемирной истории, с прилежанием читал всех классических авторов, древних и новых, наконец, прилепился к отечественным летописям, в то же время приступил и к легким опытам в историческом роде».
Увлечение историей у Карамзина проснулось рано. В «Письмах русского путешественника» он сам отмечает, что еще в детстве зачитывался античной историей, что в пансионе с таким же увлечением следил за новейшими событиями, за борьбой североамериканских колонистов, восставших против английского короля. «Я люблю остатки древностей, люблю знаки минувших столетий», — говорит автор «Писем».
Во время путешествия по Европе (совпавшее с началом французской революции), посещая библиотеки, музеи, университеты, знакомясь с сокровищами живописи, ваяния, архитектуры, с последним словом науки и искусства, беседуя с европейскими учеными, Карамзин не перестает думать об Отечестве. Рождается у него на этом пиру европейского разума замысел создания Отечественной истории, начинается его осмысливание. «Больно... — восклицает автор «Писем...», — что у нас до сего времени нет хорошей российской истории, то есть писанной с философским умом, с критикою, с благородным красноречием... Нужен только вкус, ум, талант. Можно выбрать, одушевить, раскрасить... Родословная князей, их ссоры, междоусобие, набеги половцев не очень любопытны, — соглашаюсь; но зачем наполнять ими целые тома? Что неважно, то сократить... Но все черты, которые означают свойства народа русского, характер древних наших героев, отменных людей, происшествия действительно любопытные описать живо, разительно. У нас был свой Карл Великий: Владимир — свой Лудовик XI: царь Иоанн — свой Кромвель: Годунов — и еще такой государь, которому нигде не было подобных: Петр Великий. Время их правления составляет важнейшие эпохи в нашей истории и даже в истории человечества; его-то надобно представить в живописи, а прочее можно обрисовать, но так, как делал свои рисунки Рафаэль или Микель-Анджело». Это — первый самый общий набросок замысла огромного труда, как бы предчувствие своего призвания и, вместе с тем, изложение собственного творческого метода, стремление слить в единое целое историческую науку с художественной образностью в изложении результатов исследования.
Интерес Карамзина к историческим проблемам виден в направлении, которое он задал «Московскому журналу» (1792—1793, 8 книг) и позже «Вестнику Европы» (1802—1803, 12 книг), в выборе тематики ряда своих повестей, помещенных на страницах этих журналов.
В набросках к слову о Петре Великом (1798) историческая тема выступает совершенно отчетливо. Делясь этими обширными замыслами, так сказать, на стадии их возникновения и первоначального обдумывания, Карамзин пишет Дмитриеву 20 сентября 1798 г.: «Иногда забавляюсь только в воображении разными планами. Например, мне хотелось бы, между прочим, написать два похвальные слова Петру Великому и Ломоносову. Первое требует, чтобы я месяца три посвятил на чтение Русской истории и Голикова (автор многотомной работы о Петре I.— А. С.): едва ли возможное для меня дело! А там еще сколько надобно размышления? Не довольно одного риторства: надлежало бы доказать, что Петр самым лучшим способом просвещал Россию; что изменение народного характера, о котором твердят нам его критики, есть ничто в сравнении с источником многих новых благ, открытым для нас Петровою рукою. Надлежало бы приподнять уголок той завесы, которою вечная судьба покрывает свои действия в рассуждение земных народов. Одним словом, труд достоин всякого хорошего автора, но не всякий автор достоин такого труда».
В ряде повестей и статей Карамзин делает исторические экскурсы, вплетая в ткань художественных полотен рассуждения о древностях российских, протестует против галломании, прославляет времена, «когда русские были русскими. Жили по своему обычаю, говорили своим языком и по своему сердцу, то есть говорили как думали» («Наталья, боярская дочь»). Автор признает, что его все более занимают древности российские, характер славного народа русского. Не случайно повесть «Марфа-посадница» посвящена новгородской республике, прославлению вечевых традиций — теме, волновавшей Карамзина всю жизнь. В 1793 году он заявляет на страницах «Московского журнала»: «...старая Русь известна мне более нежели многим моим согражданам». А в письме к Дмитриеву 2 мая 1800 г. признается: «Я по уши влез в русскую историю, сплю и вижу Никона с Нестором». В «Вестнике Европы» Карамзин публикует статью «Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице», где сетует: «Мы не имеем порядочной истории, славные и великие дела предков нам мало известны». Говоря об обязанностях историка, он указывает, что надобно не только передать образ мыслей описываемого времени, но уметь «рассуждать и сказку отличать от истины». В 1802 г. в том же журнале Карамзин публикует статью «О случаях и характерах в российской истории, которые могут быть предметом художеств». Она может быть названа манифестом молодого Карамзина. Это выражение его взглядов на отечественное прошлое. Здесь прямо говорится, что России пора иметь красноречивых историков, которые могли бы восславить знаменитых предков наших: «Должно приучить россиян к уважению собственного», — восклицает автор, и далее: « Я не верю той любви к Отечеству, которая презирает его летописи и не занимается ими: надобно знать что любишь, а чтобы знать настоящее, должно иметь сведения о прошедшем». Оживить великие характеры отечественной истории могут и должны не только историки и поэты, но также художники и ваятели. Из тем, достойных внимания, Карамзин (вслед за Ломоносовым, в свое время также разрабатывавшим этот вопрос) называет первых киевских князей, делая им свои выразительные характеристики. Так, Святослав назван Суворовым Древней Руси, причем подчеркнуто, что он «родился от славянки», а Игорь, Рюрик, Олег «были иностранцы». Выделены также Ярослав Мудрый как издатель законов, Владимир Мономах как борец за единство русской земли. Указано, что после мало было великих людей на княжеских престолах, что внутренние раздоры поглотили внимание владетелей. Из времен удельных раздоров внимание художника должна привлечь картина начала Москвы. Среди других тем указаны: Куликовская битва, взятие Казани, Полтавское сражение, подвиг Кузьмы Минина и т. д. Повсюду в Отечестве и не только в столице, но и в Киеве, Владимире, Нижнем Новгороде, «во всех обширных странах российских надобно питать любовь к Отечеству и чувство народное» (разрядка Карамзина. — А. С.).
В марте 1803 г. брату Василию Михайловичу Карамзин сообщает: «Занимаюсь только русской историей». Эти признания — не преувеличение. 6 июня 1803 г. Карамзин снова пишет брату: «Хотелось бы мне приняться за труд важнейший: за русскую историю, чтобы оставить по себе Отечеству недурный монумент».
28 сентября 1803 г. он пишет М. Н. Муравьеву, товарищу министра просвещения, своему другу, что работа над историей «занимает всю душу мою; могу и хочу писать историю, надеюсь управиться в 5—6 лет». И. И. Дмитриев, от которого у Карамзина не было тайн, посоветовал ему испросить через М. Н. Муравьева у императора Александра I помощь для исполнения столь важного замысла. Хлопоты Муравьева увенчались полным и быстрым успехом: «Вам единственно я обязан»,— благодарил его Карамзин.
31 октября 1803 г. Карамзин получил подписанный императором указ, в котором говорилось, что, одобряя его желание в столь похвальном предприятии, как сочинение полной истории Отечества нашего, император жалует ему в качестве историографа ежегодный пенсион в две тысячи рублей и производит отставного поручика в надворного советника, вновь зачисляя его на службу, что было совершенно необходимо для получения доступа к государственным архивам. Это, как писал Карамзин близким, позволило ему совершенно посвятить себя делу столь же важному, как и трудному. «Я теперь живу в прошлом и старина для меня всего любезнее»,— сообщал из Остафьева историограф брату В. М. Карамзину.
Основные этапы работы над «Историей государства Российского», трудности и радости автора отражены в его письмах родным и близким (брату Василию Михайловичу, И. И. Дмитриеву, П. А. Вяземскому, А. И. Тургеневу, М. Н. Муравьеву), а также к директорам государственного архива Малиновскому и Калайдовичу. В этих документах раскрываются также приемы и методы авторской работы, его понимание цели, характера своего труда, его общественная значимость и самое главное — в письмах содержатся лаконичные, образные оценки целого ряда событий и лиц, которые не все вошли позже в основной текст. Письма раскрывают нити, которые связывали его с жизнью страны, трагедиями и радостями, выпадавшими на долю русских людей в то тревожное время. И так уж получилось, время было такое, что в письмах переплелись оценки современных событий с раздумьями о далеком прошлом. Карамзин смотрел на Древнюю Русь через призму современных ему событий. С начала 1804 г. и до последних дней жизни работа над «Историей» стала основным делом Николая Михайловича. 18 февраля 1804 г. он пишет своему другу-покровителю М. Н. Муравьеву: «Теперь разделавшись с публикою (имеется в виду издание последнего номера «Вестника Европы» под его редакцией. — А. С.), занимаюсь единственно тем, что имеет отношение к истории».
К этому времени Карамзин не только закончил свои дела, связанные с журналом, но и сдал в производство собрание своих сочинений (вышло в том же 1804 г.), и, самое главное, приобрел душевное спокойствие, устроил все свои личные дела. 8 января 1804 г. он вступил во второй брак (первая супруга Лиза, горячо любимая, скончалась во время родов в апреле 1802 г.) с дочерью своего старшего друга князя А. И. Вяземского Екатериной Андреевной. Это была женщина необыкновенного ума, дивной красоты и доброты душевной. Современники говаривали, что ее облик напоминал античных богинь, как будто бы греческие ваятели именно ее брали за образец при создании своих шедевров. Николай Михайлович говорил, что при помолвке они поклялись никогда не разлучаться и были обету верны.
В 1804 году Карамзин надолго поселился в подмосковном имении Вяземских — Остафьеве. В лице Екатерины Андреевны он обрел надежную подругу, умную, прекрасно образованную помощницу. Она помогала в переписке готовых глав, позже держала корректуру первого издания «Истории», главное же, обеспечила тот душевный покой и условия для творчества, без которых был бы просто невозможен огромный труд мужа. Карамзины имели множество друзей; лучшие люди России были в числе их. «Душой круга друзей своих» называли Николая Михайловича. Отзыв этот в полной мере относился и к Екатерине Андреевне.
В Остафьеве к услугам историографа была огромная библиотека и хорошо отлаженный быт. Неприхотливый в жизни, Карамзин ввел воистину спартанские правила, чтоб не тратить попусту не только дни, но и часы. Вставал рано утром, совершал часовую прогулку в любую погоду, иногда верхом (сказывалась привычка бывшего офицера), после легкого завтрака уединялся и работал до четырех часов пополудни; затем обед и опять работа. Первая половина дня нерушимо принадлежала «Истории», во второй принимал друзей, когда они были в доме. Во время работы отдохновений у него не было. Это было живое воплощение терпения и труда, свидетельствует П. А. Вяземский.
В Остафьеве было написано восемь томов, обдуман и начат девятый том «Истории». Скромный памятник, установленный в юбилейном 1911 г., напоминает об этом. На гранитной колонне лежат восемь томов, увенчанных свитком. Профессор М. Н. Погодин, посетивший в 1846 году Остафьево и написавший в ка-рамзинской комнате «Слово» о нем в связи с открытием памятника в Симбирске (там оно и было произнесено), дает следующее описание усадьбы и рабочего кабинета: «Огромный барский дом в несколько этажей возвышается на пригорке, внизу за луговиной блещет обширный проточный пруд, в стороне от него цельская церковь, осененная густыми липами. По другую сторону обширный тенистый сад. Кабинет Карамзина помещался в верхнем этаже в углу с окнами, обращенными к саду, ход был к нему по особой лестнице... В этом святилище русской истории, в этом славном затворе... 12 лет с утра до вечера сидел один-одиеешенек знаменитый наш труженик ... углубленный в мысли о великом своем предприятии с твердым намерением свершить его во что бы то ни стало, где в тиши уединенной он читал, писал, тосковал, радовался, утешался своими открытиями!.. Голые штукатуренные стены, широкий сосновый стол, простой деревенский стул, несколько козлов с наложенными досками, на которых раскладены рукописи, книги, тетради, бумаги; не было ни одного шкафа, ни кресла, ни дивана, ни этажерки, ни пюпитра, ни ковров, ни подушек. Несколько ветхих стульев около стены». Воистину спартанская обстановка, более всего соответствующая характеру и привычкам хозяйка.
За время работы над историей он дважды обращался к поэзии, в 1806 году написал «Песнь воинам», в 1813 году — «Освобождение Европы». Патриотическая патетика стихов, их тематика диктовались противоборством с Наполеоном, и исторические экскурсы, в них содержащиеся, свидетельствуют о том, как глубоко воспринимал Карамзин связь времен.
Наблюдая крах надежд в добрые намерения царей (Екатерины II, Павла, позже Александра I и Николая I), видя эволюцию и перерождение французской революции в империю, а революционных якобинских войн в наполеоновскую агрессию, Карамзин обращается к материалам истории,, надеясь в них отыскать и причины крушения иллюзий, и основы для прочных преобразовательских инициатив, и разные силы, способные осуществить идеалы государства всеобщего благоденствия. Он полагал, что основные коренные законы, определяющие облик общества, отношения граждан между собою, судьбы народа, «должны быть извлечены из его собственных понятий, нравов, обыкновений, местных обстоятельств». Иными словами, прочны и нужны лишь те преобразования, которые подготовлены всем ходом развития национальной жизни: «Время дает надлежащую твердость уставам государственным». Вот это основное условие преобразования, как отмечал Карамзин, не учитывалось ранее да и ныне не принимается во внимание соотечественниками. И поэтому при каждой смене постояльца Зимнего дворца вместо «мудреца на троне», свобод и кодекса гражданских законов страна получает нового «фрунтовика» и очередную порцию палок.
«История государства Российского» создавалась на основе критического исследования всей предшествующей литературы и освоения обильных разнообразных источников, извлекаемых из архивохранилищ и библиотек как отечественных, так и зарубежных. Многое он первым вводил в научный оборот. «Найдены мною,— писал он Н. Н. Новосильцеву, президенту Академии наук,— некоторые важные исторические рукописи XIII и XIV веков, до ныне совершенно неизвестные. Смею утвердительно сказать, что я мог объяснить, не прибегая к догадкам и вымыслам, многое темное и притом достойное любопытства в нашей истории».
Карамзин хорошо знал и должным образом критически использовал и старопечатную книгу, различные историописания, как-то: хронографы (описания времен) — средневековые сводки сведений по всеобщей истории с позднее возникшими вкраплениями данных и по русской старине; Синопсис — первое учебное пособие по русской истории, созданное в конце XVII века, не утратившее своей популярности и во время Карамзина; Степенная книга, созданная при Иване Грозном на основе летописных данных. Знал он хорошо и жития святых, и такие сочинения, как записки Андрея Курбского, его полемику с Грозным, записки Палицына, сказания об Александре Невском, осаде Пскова в 1581 году, изучил различные родословные книги, грамоты и записи князей, разряды полков и воевод, кои велись со времен Ивана III, посольские дела и другие государственные акты. Эту громаду разнообразных источников, архивные дела, которые присылали Карамзину ящиками, можно исчислять не единицами дел, а на «пуды мерять».
Такую громаду разнообразного материала разыскать, собрать, систематизировать одному было бы просто не по силам. Карамзин получал запрашиваемые км материалы по определенным темам из государственного архива, работники которого и выполняли его заказы под руководством директоров (Малиновского, Калайдовича). Помогали ему, разумеется, и работники библиотек. Но именно помогали, ибо приходилось просматривать в поисках нужных книг и материалов россыпи неучтенных книг и рукописей. Научно составленных каталогов библиотек тогда еще не имели. Иногда в россыпях списанных «дефектных» рукописей историк находил подлинные, по его словам, сокровища.
Помимо государственного архива и библиотек (университета, академической и синодальной) Карамзин пользовался сокровищами целого ряда частных собраний древностей российских: Мусина-Пушкина, Румянцевых, Тургеневых, Муравьевых, Толстого, Уварова. Большую помощь оказал А. И. Тургенев, предпринявший специальное обследование иностранных библиотек и архивов, извлекая источники и пересылая их Карамзину.
Помощь друзей, какой бы весомой и ценной она ни была, ограничивалась поиском источников, гораздо реже специально составленными справками, вроде ответа на запрос о надписи, выбитой на «большой кремлевской пушке, отлитой Андреем Чоховым». Так, Карамзин просил уточнить, сохранились ли древние росписи Грановитой палаты, дать справку об одежде московских жителей, таинствах царской кухни и т. п. Без ясного понимания подобных деталей Карамзин не мог воссоздать картины прошлого. Тут в нем властно заявлял о себе художник.
Важным подспорьем в работе над историей была собственная библиотека историографа, тщательно подобранные книги. «Я умножил свою (библиотеку) новыми покупками, только не романами, а философскими и историческими книгами» (Письмо к Дмитриеву, март 1800 г.). Имелся в ней и фонд ценных древних рукописей. Ссылки на собственные манускрипты — явление нередкое и з планах «Истории», и в «Примечаниях» к ней.
В записях Карамзина в перечне источников есть несколько пометок, заслуживающих специального внимания: «Мой хронограф, купленный у столяра»; «Волынская летопись, доселе неизвестная, купленная у коломенского купца». Выразительны приметы времени! Громадный интерес к загадочному и манящему миру древностей российских не ограничивался дворянской средой, он в значительной мере уже в конце XVIII века охватывал и русское купечество, и разночинную интеллигенцию. Карамзин знал, где искать историописания, в поле его зрения были собрания и старообрядцев, передававших из поколения в поколение книжные сокровища. И, создавая текст истории, он ориентировался и на эти круги, их запросы, видел в столярах и купцах, читавших летописи и хронографы, своих будущих читателей.
Многое из рукописного, летописного фонда было уже ко времени Карамзина издано. Век Просвещения — это эпоха быстрого роста печати, книг, журналов, газет, повышенного Ёнимания к исторической тематике. К концу века были уже опубликованы Н. И. Новиковым, А. И. Мусиным-Пушкиным, Н. И. Бантыш-Каменским многие документальные материалы, важнейшие исторические, литературные памятники XIII — XVII веков, в том числе летописи (Радзивилловская, Никонианская, Софийская, Воскресенская), а также «Русская правда», «Поучение Владимира Мономаха» и др. Особенно важным, оказавшим громадное воздействие на культурную жизнь страны, стало издание в 1800 году «Слова о полку Игореве». Карамзин принял активное участие в подготовке этого бесценного издания.
Эти рукописные источники, летописи прежде всего были основой для создания первых исследований по русской истории В. Н. Татищева, М. В. Ломоносова, М. М. Щербатова, И. Н. Болтина. Значение их трудов велико и общепризнанно. «Русская историография XVIII века, — пишет современный исследователь, профессор Г. Н. Моисеева, — была важным инструментом национально-психологического и патриотического воспитания читателя. Сближение историописания с литературой наметило те тенденции исторических сочинений, которые привели в начале XIX века к «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина».
В русской историографии XVIII века еще до Карамзина обозначилась встреча «древностей российских», раскрываемого летописями исторического прошлого народа с идеологией Просвещения. Слияние этих двух мощных потоков происходило под все возрастающим воздействием запросов и потребностей крепнущего национального самосознания. Карамзин как явление русской культуры и науки немыслим вне этого процесса. Он творил, опираясь на летописи, критически осмысливал их в свете последнего слова исторической науки, под влиянием таких современных ему событий, как Великая французская резолюция, гроза 1812 года. В этом историческом контексте лежат истоки своеобразия его труда, пронизанного патриотической патетикой.
Карамзин хорошо знал работы своих предшественников — эти по преимуществу компилятивные своды летописных данных в сопровождении авторских комментариев. Уже с первых шагов он не довольствовался известными науке источниками, продолжал с помощью друзей успешные поиски новых документальных Материалов и находил их. Карамзин рассматривал аналитическое изучение текстов летописных сводов, сопоставление различных их списков как важнейший источниковедческий прием, кратчайший и вернейший путь к исторической истине.
Большое значение придавал Карамзин русской исторической фольклористике, былинам, сказкам, песням, поговоркам и т. п., прослеживая в них закрепление в памяти народной и своеобразное отражение исторических событий, оценку тех или иных деятелей. Ссылки на эти источники — явление совсем нередкое в его труде. Деяния Владимира, указывает историк, отразившись в летописях, одновременно «живут доныне в сказках богатырских».
Есть свидетельства близких, что во время работы над «Историей» Карамзин специально изучал русский исторический фольклор, намеревался собрать все важнейшие исторические песни, расположить их хронологически, сопроводить надлежащим комментарием, издать. Замысел, к сожалению, не осуществился, но внимание Карамзина к исторической памяти народа запечатлено на страницах его «Истории». Особо выделял он в исторической литературе «Слово о полку Игореве». В его рабочем плане содержится запись: «Песнь Игорева. Она есть единственный остаток славянского духа; другие памятники церковны».
Основным источником для воссоздания Древней (Киевской) Руси являлись летописи. Карамзин критически сопоставлял все известные их списки и, привлекая новые, им самим найденные, стремился выделить «чистого Нестора». Именно по этому пути пошло новое исследование «Повести временных лет», здесь достигнуты были наибольшие успехи, сделан вывод о наличии (и до Нестора) отечественного летописания.
Летописи, помечает Карамзин, «показывают знания исторические». Чтение их сопровождают его одобрительные пометки: «Как хорошо». Но в них есть «упрощения и догадки», а в некоторых «нет ни одного истинного происшествия: глупые прибавления, мысли, выдумки». Отсюда необходимость сличения различных списков, летописных сводов, критическое их сопоставление. Аналогичный разбор делался и по печатным книгам, в частности, сказаниям иностранцев о Древней Руси и Московии.
Здесь Карамзин при помощи А. И. Тургенева привлек много опубликованных источников и материалы различных иностранных архивохранилищ (Кенигсберга, Копенгагена, Вены, Парижа, Ватикана и пр.).
Попробуем же, опираясь прежде всего на собственные суждения Николая Михайловича, проследить, как создавалась «История», как на меди и мраморе (используем выражение Белинского) он отливал и вырезал картины нашего прошлого.
Весной 1804 г. он сообщал брату: «Пишу теперь вступление, то есть краткую Историю России и славян до самого того времени, с которого начинаются собственные наши летописи. Этот первый шаг всего труднее мне, надобно много читать и соображать; а там опишу нравы, правление и религию славян, после чего начну обрабатывать Русские летописи». К брату же 13 сентября 1804 г.: «Упражнения мои вам известны. Все идет медленно и на всяком шагу вперед надобно оглядываться назад. Цель так далека, что боюсь даже и мыслить о конце».
Часто сетовал Николай Михайлович, как трудно, медленно подвигается «единственное мое дело и главное удовольствие». Большие затруднения вызвала вступительная «неблагодарная глава», поглотившая много времени. «Все надобно изучить, изложить крайне просто и ясно, всякое слово основывать на источниках, нельзя пропустить ничего важного, любопытного», но нельзя «душить читателя объяснениями». Прислушаемся внимательно к голосу автора.
Здесь приоткрываются истоки своеобразия его исполинского труда, а именно разделение текста на две части — верхний, основной, «для публики» — художественно отделанный текст, образную речь, где развертываются события, где исторические лица действуют в тщательно восстановленных конкретных обстоятельствах, где звучит их голос, доносится грохот сражений русских витязей с недругами, наседавшими на грады и веси наши с мечом и огнем.
«Главный предмет мой есть строгая историческая истина, основательность, ясность. Однако ж стараюсь писать также слогом не слабым и по возможности приятным»,— писал Карамзин, характеризуя важнейшие черты своего труда.
Но помимо основного текста возник и второй, обширный «подвал», многочисленные примечания («ноты, «истицы», как именовал их автор), где давались сопоставления различных летописных текстов, где содержались критические суждения о работе предшественников, приводились дополнительные наиболее примечательные данные, не включенные в основной текст, чтобы не загромождать его излишней детализацией или не вполне достоверными, хотя и любопытными данными. Эти «истицы» занимают в некоторых томах до половины объема (в настоящей публикации они опущены).
В «нотах» содержатся также специальные, часто весьма обширные очерки о развитии русской монетной системы, начиная с «кун» и «мордков» (взамен шкур куниц и соболей), ценные специальные исследования по хронологии, геральдике, текстологии и др. Эта работа была совершенно необходима, ведь научные вспомогательные исторические дисциплины практически отсутствовали или переживали начальный этап. И тут, как и во многом другом, Николай Михайлович был зачинателем, первопроходцем. И в этом отношении его труд имеет экциклопедическую разносторонность и богатство, надежность приводимых данных.
«Примечания необходимые занимают много места: нельзя писать историю без доказательств» (письмо к брату). Этот исследовательский прием, т. е. разделение текста, выделение научного аппарата позже назовут внимательные вдумчивые читатели «великим педагогическим открытием», ибо он позволил Карамзину, не снижая научного уровня исследования, в то же время писать образным языком, создавая свой неповторимый стиль художественного исторического повествования.
Высоко чтя Нестора, древних летописцев («харатейные списки») за точность, лаконизм, образность, нравственность авторской позиции, Карамзин помечает, что новейшие летописцы «прибавили много слов пустых», в позднейших списках, их публикациях остаются неисправленными «грубые ошибки», «большей частью умышленные, то есть мнимые поправки». Таковы разные прибавки в Никоновской летописи и некоторых других новейших списках. Особенно много прибавлений в летописях, посвященных истории отдельных земель, в них отчетливо проявилось местничество. Как выразился Карамзин, известие о тогдашнем разделе государства искажено отчасти писцами, отчасти историками. Поэтому немало места в «нотах» уделено уточнениям текстов летописей, уже изданных или задействованных Татищевым и Щербатовым, приводившими наиболее полные своды их текстов. «Надобно различать историю Татищева и летописи»,— помечает Карамзин. Отмечены в «нотах» высокие литературные достоинства «Повести временных лет» — Нестор назван красноречивей-шим писателем своего времени. Отмечено также, что этих достоинств его — точности, образности,— часто не хватает церковным источникам, житиям, историям монастырей, что авторы последних худо были знакомы с Нестором.
В «нотицах» находим специальные филологические разъяснения, суждения и наблюдения автора по истории языка, письменности, памятников литературы. Он помечает, что славянские языки более сходны с европейскими (греческим, латинским), нежели с азиатскими; что азбука — это самое благодетельное, самое чудесное изобретение, утренняя заря просвещения. Подобные справки соседствуют с мыслями о растущей роли просвещения, мудрого законодательства в жизни народов. Если в древности жить, действовать означало прежде всего сражаться, то ныне меч все более вытесняется разумом, подчеркивает автор. Специально освещает Карамзин в «нотах» своеобразие исторических легенд, преданий («сказов»), их влияние на письменные источники. «Все народы в юности своей, не зная письмен, любили исторические песни и сказки, подобные исландским сагам. «Слово о полку Иго-реве» дает нам понятие о наших древних сказка